Погруженное во мрак помещение театра наполняли запахи дорогих духов, пота, краски и грима, старой костюмной ткани, мягкой ярко-красной обивки кресел. Тогда я утопал в звуках музыки, не открывая глаз, но только слушая и слушая. Яркий свет прожекторов иногда скользил по моим сомкнувшимся дрожащим векам. Звонкий и хриплый, глупый и, напротив, очаровательный смех публики то и дело долетал до моих ушей, и я тоже улыбался.
Легкая рука легла на мое плечо. Я обернулся, – это была она.
       Анна не была красавицей. Кожа её была серой, как после тяжелой болезни, а тело - каким - то неестественно худощавым. Своими необычайно длинными пальцами Анна сжала подплечник моего пиджака. Я похолодел, как и всегда, когда она ко мне прикасалась. Анна всегда приходила ко мне в театре, во время второго действия, сразу после антракта. На ней неизменно было вишневого цвета бархатное платье, руки и плечи оголены. Свои жидкие рыжеватые волосы Анна не закалывала, а, скрутив, перекидывала вперед, на правую сторону.
          Анна улыбнулась и наклонилась, чтобы обнять меня.
Спектакль продолжался, никто не знал о призрачной девушке, в своем безнадежном бессмертии сгорающей от любви где-то среди мягких балконных кресел и подлокотников.
Да и кому было бы до нее дело? До нее и до меня…
Кажется, сотни лет назад, Анна играла в этом театре. Но однажды кто-то нашел её бездыханной, раскинувшейся на стуле перед зеркалом в ярко освещенной гримерной. Отчего она умерла, так никто и не узнал, даже она сама.
Анна давно любила меня, я бывал на каждом её выступлении и тоже любил её до беспамятства.
Теперь же её хрупкое тело, такое холодное, прижималось ко мне, пытаясь стать мною, а я пытался стать ею.
          Так продолжалось каждый вечер, и это было немыслимо тяжело для нас обоих.
Но в этот раз я почувствовал – что-то должно измениться. Я разглядел это в мерцании огней, отражающихся в прозрачных голубых глазах моей любимой, в том, каким размытым и туманным стал её образ. В то же время Анна была так близка ко мне, как никогда прежде. Ощущение было такое, словно наши сердца бьются в унисон, при этом соприкасаясь. Моё – горячее, и её – ледяное…
Я сжимал её тонкую талию, чувствуя нежность бархатной материи своими пальцами в тот момент, когда Анна вдруг исчезла. Меня охватил ужас, я смотрел на свои руки, смотрел вокруг – её нигде не было. Вдруг мой взгляд остановился на высоком хрустальном бокале, стоящем прямо передо - мной. Бокал был наполнен вином цвета её платья. На его стенках сверкали рыжеватые блики. Я потянулся к бокалу и взял его. Казалось, сердце выскочит из моей груди. То, что я чувствовал, нельзя описать словами. Я выпил все до дна. Тогда зала вокруг меня закружилась, пол начал уходить из-под ног. Я встал, совершенно не владея своим телом, и вышел в пустынный холл театра, оттуда прямиком на улицу, не взяв в гардеробе пальто. Я даже не пытался понять, что со мной происходит, но мне было совершенно ясно, что я – это уже не я, и мир вокруг стремительно изменяется.
       В тот вечер, в тот последний вечер, я был жутко пьян и бежал по бульвару, падая и вновь поднимаясь, сливаясь воедино со своей любимой, со своей Анной. Она стала вином, затем моей кровью, и я стал ею, а мы – водой…