Он сидел молча. Занималась заря. Пальцы барабанили по столу.
День обещал быть теплым и ясным. Старые занавески чуть колыхались у приоткрытой форточки. Было тихо.
        Он снова бросил короткий взгляд в окно, потом вернул его на пачку Marlboro Lights и принялся тупо изучать ровные черные буквы.
       В комнате был почти идеальный порядок, не считая нескольких фотографий, разбросанных по просторной кровати. Он провел тыльной стороной ладони по губам, так медленно и сильно, что они на мгновение побелели. Его волосы беспорядочными завитками прилипли к влажной коже лба. Он был серьезен и бледен. Внезапно странная ухмылка появилась на его лице, он, запрокинув голову, разразился смехом, переходящим во всхлипы. Комнату наполнило очарование леденящего присутствия смерти.
       Лучи раннего, осеннего Солнца рисовали узоры на его белой шее, окутанной змейками вен, проступавших при каждом напряженном взрыве хохота.
        На улице кто-то застучал каблуками по мокрому асфальту Хельсинской уютной утренней улицы, проходя мимо окна, за мутными стеклами которого одна маленькая, но яркая крупица вселенной корчилась в приступе последнего горького выражения своих человеческих, земных чувств… Уверенный, что никто не слышит его, прохожий затянул песню, унося с собой эти нелепые, но свободные звуки. Дальше, дальше, дальше…
        Он перестал смеяться, и в воздухе зазвенела тишина.
       Его тысячи раз целованный рот, некогда дававший волю такому неземному голосу, больше не украшала ужасающая улыбка человека, которого уже не было.
        Он подумал: "Вот то последнее, что мне суждено было услышать…" Глаза затянуло дымкой слез. А может, это были не слезы…
        Он встал. Тонкая фигура его вытянулась и замерла. Волосы скользнули по обнаженным плечам.
        Свет в ванной комнате горел, дверь была распахнута. Он потянулся и взял из бара бутыль с чем-то спиртным. Быстро откупорив ее, он сделал три больших глотка. Его немного детское, но усталое лицо исказила едва заметная гримаса отвращения.
       Швырнув бутылку в стену, он медленно, будто все еще раздумывая, зашагал к яркому клочку света впереди. Босые ступни мягко топтали красный, видавший виды ковер. Он бросил равнодушный взгляд на коричневые капли, стекавшие по обоям и осколки стекла, разлетевшиеся повсюду.
         Рука коснулась дверной ручки… холодной и гладкой…
         Он произнес: "…любовь…" и усмехнулся.
    По желтоватым стенкам ванной заструилась обжигающая вода, прикосновение к которой заставило его вздрогнуть, удивив своей чудовищной реалистичностью.
        Он встал на колени. Потом совсем опустился на холодный кафель. Стал напевать что-то. Эхо проскакало рикошетом по маленькому помещению. Голос его не дрожал. Он переходил с октавы на октаву, закрыв глаза, и ждал.
        Мыслей не было, их просто не могло быть. Стучало только "это правильно" и в висках пульсировала кровь. Так прошли какие-то минуты. В городе уже забурлила обычная жизнь. Время тянулось. Оно было, как вязкая тягучая масса.
        В правой руке заблестело лезвие, усыпанное маленькими капельками воды. Крошечные колючие брызги разметались по его пылающим щекам, дрожали на губах. Он прервал песню, чтобы слизнуть их. Сжал кулак. Вода окрасилась в зловещий розовый. Минуты ползли… они тянулись… Боль была сильной, но недолгой. Он успел подумать: "Всё", и окружающие предметы перевернулись. После стало темно…


        На столе все так же лежала пустая пачка Marlboro Lights. По аккуратно застеленной кровати озадаченно прогуливалась поздняя осенняя муха. На ворсе ковра плясали теплые желтые блики… …в маленькой черной расческе там, возле зеркала, рядом со стопкой дисков, запутался тонкий волнистый волос…