Мне было шесть или семь лет, точно не помню. Мы жили с мамой в деревне. На самом отшибе, в большом деревянном доме с высокими потолками и огромными тростниковыми стульями на облупленной веранде. Я боялась этих стульев, они напоминали мне о великанах и страшных чудовищах из маминых сказок. Мне все казалось, что ночью, когда вся деревня засыпала глубоким сном, из реки вылезает коричневый монстр, покрытый слизью и тиной, он сопит, тяжело дышит, наполняя прохладный ночной воздух своим теплым смрадным дыханием, и грузно шагает к нашему дому. Я слышала каждый его шаг. Всего их было восемь. Восемь огромных великаньих шагов от реки до дома. Двести или даже триста моих маленьких, человечьих. ТОП ТОП ТОП ТОП ТОП ТОП ТОП…….ТОП. И я забивалась с головой под одеяло, накрывалась подушкой, чтобы не слышать как он со скрипом садится на наш гигантский тростниковый стул. А утром на одном из этих стульев я обнаруживала остатки слизи, а иногда даже клочья мокрой коричневой шерсти. Я никогда не рассказывала маме о своих находках. У нее был свой, взрослый взгляд на мои детские страхи. Она перестала бы читать мне эти удивительные скандинавские сказки, спрятанные в толстенной синей книге, в которой я, как бы ни искала, не могла найти ни одной картинки.
        Кроме страшного монстра, живущего в реке, я боялась старуху-гадалку, которая, к моему великому счастью жила на другом конце деревни. Хотя ее боялись многие, даже наверное все дети. Зато взрослые души в ней не чаяли. Она варила какие-то вонючие отвары и делала жуткого цвета мази "от сглаза", "чтобы муж не гулял", "от запоев", и еще много-много всего, в общем, на все случаи жизни. Старуху очень уважали, не было в деревни человека у которого в доме не стояло бы одно из ее "волшебных зелий". Мама постоянно к ней ходила. Носила еду и одежду, и еще, наверное, деньги. А в один прекрасный день решила потащить и меня. Заплела мне косы, одела в белую блузку с синим пятном от черничного варенья на рукаве, шерстяную черную колючую юбку и красные колготы, которые имели обыкновение собираться гармошкой на коленках. Я рыдала и упиралась, а она тащила меня через всю деревню одной рукой больно держа за локоть, а другой хлопая по губам, когда я начинала кричать. Старуха ждала нас на пороге своего крошечного полуразвалившегося домика с перекошенной крышей и черными вылупившимися в сторону реки окнами. Она схватила меня за шиворот своей скрюченной костлявой ручонкой и толкнула внутрь своего логова. Маме она велела оставаться снаружи и ни в коем случае не входить. Как только я очутилась в сырой комнатушке, обставленной детской мебелью, с падающим прямо на голову, каким-то копченым, засаленным потолком, слезы исчезли. А вместе с ними куда-то испарился голос, во время своего нахождения в этом странном месте я онемела, и как бы ни старалась, не могла произнести ни звука. Старуха посадила меня на крошечную табуретку, зажгла свечи и в комнате чем-то неприятно запахло. Позже я узнала что так пахнет ладан. Она достала из кривого прогнившего шкафчика какую-то баночку, сняла крышку, обмакнула туда свой темный сморщенный палец и намазала мне запястья. Потом отошла вглубь комнаты, откуда казалась еще меньше и походила на старого гнома, и стала бормотать какие-то невнятные слова, отдаленно напоминающие молитвы или заклинания. Через мгновение она уже стояла передо мной, держала меня за руки и смотрела какими-то страшными, перепуганными глазами, как будто увидела самого черта. "Ты утонешь!"…Я не помню как я очутилась дома. Когда я проснулась, я лежала в кровати, на кипельно-белых пахнущих весной и лесом простынях, возле меня сидела мама, помешивая ложкой чай с калиной, приготовленный специально для меня. Она не разрешила мне вставать и сама поила меня этим вкусным чаем из ложечки.
        Через год мы переехали в город. Там было много людей, машин и дыма. Я ходила в школу. Мама работала продавцом в магазине, в сладком отделе, и всегда приносила домой зефир и конфеты. Мне нравился город. Не нравилась только огромная темная река, совсем не такая как была в деревне. Эта была раз в сто больше, в ней бы поместились тысячи огромных монстров, таких как в нашей маленькой прозрачной речке. Река была гладкая и немая. Но я-то знала что там, за этой внешней иллюзией скрываются опасные течения, леденящие потоки и смертельные водовороты. Каждый раз, когда мы проходили мимо нее, я немела, смотрела в самую ее середину страшными глазами, потом бледнела и теряла сознание.
        И еще мне начали сниться страшные сны. Снилось море. Черное и гладкое. Я шла по берегу, босиком. Это был песчаный пляж. Иногда появлялась какая-то пещера. Но дело не в ней. Море вдруг становилось на дыбы, поднималось, и огромной двадцатиметровой волной двигалось на меня. В полной тишине, мои кошмары были лишены звуков, они были немыми, море поглощало меня, я чувствовала холод воды, невесомость, пустоту, страх…Я задыхалась, глотала соленую воду, понимала что тону и тогда начинала кричать, кричать сквозь сон, протяжно так, почти мычать, очень громко и безнадежно. Тогда просыпалась мама и ей приходилось долго трясти меня за плечи чтобы я пришла наконец в себя.
        Такие сны беспокоили меня все чаще и чаще, и я уже стала опасаться любой жидкости, которая появлялась рядом со мной. Я боялась подавиться, когда пила чай, захлебнуться, когда мыла голову, и даже случайно вдохнуть воду, когда полоскала рот. Но больше всего меня пугали книги и фильмы про утопленников. Я всегда представляла себя на их месте, свое безобразно раздутое водой тело, покусанная рыбами плоть, широко раскрытые, выпученные глаза, полопавшаяся кожа, открытый рот, набитый тиной и илом, губы, синие и покрытые багровыми язвами. Представляла, как меня достают из воды, мертвую, деревяннопарализованную в неестественной позе, достают за волосы, изо рта и носа у меня льется вода, а в волосах запуталась маленькая серебристая рыбешка.
        Скоро мама стала водить меня к доктору. Я называла его дядя Миша. Дядя Миша был добрый, усатый и в белом халате, в кармане которого всегда была для меня конфета. Дядя Миша всегда был очень любопытный, он часами о чем-то меня спрашивал, а потом наверное забывал, и в следующий раз спрашивал то же самое. И еще он просил меня рисовать. И мне очень нравилось к нему ходить. Постепенно сны перестали беспокоить, чай не казался смертельной опасностью, и я перестала падать в обморок, просто немного побаивалась ходить мимо реки. А когда я стала учиться в старших классах, я уже совсем к ней привыкла, только вот не купалась никогда. Я продолжала ходить к дяде Мише, только уже давно знала что он- мой психиатр, но я все равно по старой детской привычке называла его дядя Миша, а он по старой привычке давал мне конфеты. Он научил меня бороться со своими страхами. Он говорил что для того чтобы не бояться нужно заглянуть своему страху в глаза, и что придет время и мне нужно будет это сделать. А пока я пила всякие таблетки и успокаивалась беседами с ним.
        Мне исполнилось восемнадцать. Я была очень красивой девушкой, тонкой, изящной с гладкими черными волосами и аристократически бледной кожей. На день рождения мы собрались довольно большой компанией и поехали за город. Устроили пикник на нашем любимом месте, на берегу реки, между двумя совершенно одинаковыми ивами-близнецами. Было много еды и выпивки. Я предпочитала пить красное вино, и в такой редкий праздник как восемнадцатилетие я выпила его наверное слишком много. Скажем так, мне было не очень хорошо, и я решила пройтись. Была уже ночь, красивая, черная и немая. Светил месяц, отражаясь в гладкой воде кривой дорожкой. Я скинула обувь и подошла к тонкой линии, постоянно изгибающейся и извивающейся полосе контрастов мокрого и сухого, воды и суши, реки и берега. Кончиком ноги я потрогала воду. Холодная! Я посмотрела на месяц. Красиво. Сама не знаю как, но я стала заходить в воду. Страха не было, просто что-то внутри покалывало. Я вспомнила, что доктор говорил мне что наступит такой момент, когда мне надо будет посмотреть в глаза своему страху. Наверное, сегодня это должно произойти. Вода, леденящая, мертвая, тяжелая окутывала мое тело, надувала платье, и оно медленно колыхалось в такт ровному течению. Я гладила воду, трогала ее, познавала ее. А вода познавала меня, она говорила мне чтобы я не боялась ее, она звала меня зайти глубже, проникнуть в самую ее суть, найти смысл. Я заходила, и вот уже на поверхности осталась только моя голова. Непередаваемое ощущение, как будто находишься в невесомости. И только подбородок чувствовал холодные сбои немой водной глади. Вода прекрасна. Мне захотелось чувствовать ее еще больше, хотелось быть в ней, хотелось стать ей. Я опустила в воду лицо, потом и всю голову. Ожили мои волосы. Они как водоросли покачивались вокруг головы, я их трогала, они были мягкие и гладкие. Как хорошо быть в воде, быть водой, как хочется дышать водой! Я сделала маленький вдох и тут же почувствовала, как что-то словно застряло у меня в горле, что-то тяжелое, мокрое, я попыталась выдохнуть, но это что-то мне мешало. Я не могла поднять голову, я поднимала, но кругом была снова вода, я была вся в воде, я хотела дышать, но было нечем, мой организм рефлекторно сделал еще один, теперь уже глубокий вдох. Мои легкие как губка наполнялись водой. Она очень тяжелая и холодная. Вот он страх, паника, замкнутый круг, два огромных желтых глаза и злорадный оскал, как у того огромного монстра, страх смеялся, страх издевался, страх держал меня под водой и не пускал обратно, и от того что я смотрела страху в глаза становилось еще страшнее, и еще вдох, теперь уже я не чувствовала холод воды, только страх, еще вдох, мои ноги оторвались от мягкого илистого дна и невесомость заполнила все мое существо, я стремительно уносилась куда-то в неизбежность, неизвестность, бесконечность, и снова вдох, и снова, и снова, и снова, и снова……..и снова….и снова………..и снова…………………………и…с…н..о..в..а………