Горло саднило от выкуренных за день четырех пачек сигарет. Вечер был влажным и скользким, как сытый жирный слизняк. Где-то на окраине леса, завидев луну, надрывались волки. Сегодня я с неистовой жаждой, как никогда, допивала бокал черного кофе. Кофе в бокалах. Еще одна моя странная и неэстетичная привычка. Сегодня я последний раз ходила к Людвигу. Людвиг…огромный мрачный татуировщик, такой же как и сотни других, отличавшийся только тем, что набивал мне тату за бутылку дешевого пива, и в отличие от других, не доставал меня ненужными расспросами. Людвиг был одним из немногих кто видел это…И единственным кто помог мне это создать.
Необычайный памятник биоархитектуры. Единственный в своем роде вечный мемориал, живое, дышащее изваяние.
Я начала лет пятнадцать назад. Тогда Людвига еще не было. Были вечно пьяные косматые татуировщики, моментально трезвевшие и терявшие дар речи при виде тех эскизов, которые я приносила с собой в подпольные тату-салоны, и все же за большие деньги выжигавшие на моей гладкой коже витиеватые буквы и цифры. Первым был мой брат. Именно его можно считать основоположником этой психоделической идеи создания живого памятника. Брат был человеком с удивительным мировосприятием и самым парадоксально прострационно-объемным сознанием реальности. Он пытался изобрести новую конструкцию перехода из жизни в смерть, чему посвятил не мало лет и во что по прошествии оных впутал и меня. На самом деле, как я догадалась позже, он просто боялся банальности издревле укоренившегося процесса погребения человеческих тел. Он не хотел быть похороненным в землю, где бы его бренное тело страстно обглодали сотни голодных червей, его тошнило от одной только мысли, что плоть его, сияющая красотой, будет медленно разлагаться, превращаясь в зелено-серый зловонный перегной, сливающийся в едином экстазе с ненасытной почвой.
Я убила его в заранее намеченный день, он успел разослать всем, кому посчитал нужным прощальные письма, в которых сообщил о немедленном безвременном отъезде в неизвестном направлении. Способ убийства тоже был обдуман заранее, и нам он показался наиболее безболезненным. Я все еще помню, как он стоял над ванной, опершись двумя руками на ее борт, голова была сильно запрокинута, длинные пшеничного цвета волосы разбивались на спине в завитые пряди, ясные зеленые глаза с расширенными от волнения зрачками смотрели в потолок, кожа покрылась мелкими мурашками, все тело слегка подрагивало.
- Я готов
- Хорошо. Я люблю тебя. Мне страшно…- Я обняла сзади его тонкий торс и расплакалась.
- Перестань. Соберись. Не мучай меня. Давай уже….Я тоже тебя люблю…Спасибо…-Все это он проговорил не меняя позы и все так же уставившись в потолок. Я запутала руку в его волосах, сжала в руке охотничий нож и резко полоснула по горлу…
Через день я выбралась к татуировщику и набила первую надпись в области сердца, под левой грудью:

Сначала было больно. Ныла травмированная кожа, сквозь некачественные чернила сочилась кровь, вся область татуировки напухла. Разрывалась на куски моя душа, разбивалась с каждым новым рассветом, а вместе с ней билась о грудную клетку и рвалась наружу его душа, навеки закованная в моем теле. Жизнь и боль слились воедино, поставили между собой знак равенства. Я силилась вспомнить тот год. Образы расплывались перед глазами больными галлюцинациями: притоны, наркотики, грязные пьяные панки, беспорядочные половые связи, слезы, припадки, попытки самоубийства и бесконечная боль…
Я оказалась очень сильной. Мне удалось все пережить и перебороть. И продолжить задуманное. Тело мое месяц за месяцем покрывалось новыми наколками, страх месяц за месяцем отступал, боль растворялась. Я с расчетливостью маньяка шла к намеченной цели, убивала, съедала, набивала татуировку. Чувствовала, как их души копошатся внутри меня. Слышала их голоса, протяжно произносящие мое имя. Видела во сне их лица, искаженные агонией, и все же продолжала превращать свое тело в живой памятник. Год за годом свободного места на коже оставалось все меньше. Все больше одежды приходилось использовать, чтобы передвигаться по городу. В последние месяцы открытым оставалось только лицо. А сегодня… сегодня и оно закрылось темной вуалью после того, как я вышла от Людвига. Это последняя. Покрывшая все лицо самым потрясающим узором. Самая красивая. Самая скорбная.
Людвиг ждал меня в полночь на обрыве за городом. Там, где корявые ветки уродливых мертвых деревьев царапают лохмотья ночного неба. Мне не было больно, когда он сдирал с меня кожу, аккуратно делая тонкие надрезы, боясь повредить бесценный шедевр, сантиметр за сантиметром обнажая мокрый силуэт голых мышц. Я была подобна змее, сбрасывающей старую кожу, освобождавшейся от нее, как от тяжкого ненужного груза. До последнего момента я блаженно чувствовала обретение свободы, и когда Людвиг облил мое лишенное кожи тело бензином и поджег, я сладостно сливалась в экстазе с языками пламени, исполняла свой последний танец, корчась и извиваясь на пыльной земле. А когда осталась только горстка пепла, ветер подхватил ее, освободив бившиеся в заточении души, которые бледным дымом поднимались к небу, и я, наконец, обрела покой.
У Людвига в подпольной мастерской, в полуподвальном помещении стоит манекен, обтянутый узорным кожаным костюмом. Весь силуэт костюма покрыт татуировками, подобными траурным надписям на надгробиях. Некогда живой памятник биоархитектуры. Теперь незаменимый экспонат в коллекции мрачного татуировщика. На лице манекена красуется самая шикарная татуировка: