Винсент добрался до дома с рассветом. Красные, горячие языки солнечного пламени обожгли землю, когда он, с трудом открыв дверь, заполз в квартиру. Тело трясло мелкой дрожью, кожа приобрела мертвенно-зеленый оттенок, голос пропал. Еле-еле передвигая ноги, он доплелся до ванной, открыл кран с горячей водой и, сбросив с себя черное, испачканное землей, влажное одеяние, отдался блаженным струям горячей воды. Постепенно тело начало заполняться теплом, мягкая волна прокатилась по венам, возвращая зеленым глазам осмысленное выражение, а окоченевшему мозгу мысли.
        В ночном воздухе застывали сгустки тумана и парил аромат сигарет с ментолом. Винсент, кутаясь в плащ, сидел на маленькой кладбищенской лавочке и курил. Старое кладбище имело какую-то особую притягательность. Свежих могил здесь не было, на кладбище перестали хоронить лет семьдесят назад, поэтому здесь царила атмосфера чего-то древнего, ветхого, незаслуженно забытого. Винсент любил бродить среди могил, рассматривать старые фотокарточки, любоваться искусно выполненными надгробиями. Все здесь было по душе, как будто заглядываешь одновременно и в прошлое и в будущее…в свое будущее… Вот только по ночам здесь было особенно холодно, и всегда туманно. Винсент поежился и достал из пачки еще одну ментоловую сигарету. Взгляд его плавно переместился на могилку маленькой девочки двух лет, захороненной около ста лет назад. Серебрянка почти полностью облупилась с гробнички, холмик давно уже размыли дожди и он практически сравнялся с землей. Оградки не было, ее наверное, сдали на металлолом бомжи. А девочка осталась, вернее то, что осталось от девочки. Маленький скелетик с крошечным черепом, да прядка золотистых волос. Лежит он себе на двухметровой глубине, укрытый землей, холодно ему там… Винсент сел на корточки перед могилкой и провел рукой по ржавой гробнице. Пальцы обжег холод металла. Он отдернул руку. Сейчас лето, не зима, а гробница такая холодная, будто ее только что достали из морозилки. Винсент дотронулся еще раз, опустился одним коленом на землю, обнял крохотную могилку обеими руками, щекой прижался к детской фотографии и заплакал. Он начал иступлено гладить гробничку, растирал металл, пытаясь согреть. Его руки окоченели от холода, отмерзли пальцы. Очевидно эта могилка была давно уже лишена человеческого внимания, мягкой скорби и тепла, и теперь эта бедная маленькая девочка коченела от холода в земле, всеми забытая, ушедшая в прошлое. Слезы размывали тушь и крупными теплыми каплями падали на землю, как раз туда, где должна находиться голова девочки. Винсент говорил с ней, отдавал ей все тепло, согревал, любил. Даже травка, одинокими стебельками пробивающаяся из могилки становилась как будто зеленее и мягче… А может это просто ночь… просто туман… просто безумная усталость и холод…
       Винсент около недели не появлялся на кладбище. Это странное обморожение совершенно выбило его из сил, и он первые дни даже не мог вылезти из постели. Лежал сутками, завернутый в гору одеял, постоянно пил сладкий горячий чай, и иногда читал. Постепенно болезнь отступила, силы вернулись, Винсент снова достал свой утепленный плащ.
        Медленно и эротично до самого черного разделась летняя ночь. Она обещала быть теплой и нежной. В левой руке она держала большую красную луну, которая и будет освещать Винсенту путь в Городе Мертвых.
        Могила девочки как будто ждала его. Мягко зашелестела трава, обнажая выросшие в самой ее середине белые ромашки… Винсент улыбнулся и потрогал теплую гробничку. Девочка на фотографии тоже улыбалась ему. Он посидел с ней около часа и двинулся дальше. Сегодня ему непременно хотелось посетить могилу, в которой были похоронены двое. Парень и девушка. Совсем еще молодые, гордые, смелые… Винсент отворил небольшую калиточку и шагнул. Он любил сидеть вот так, за этой стороной ограды. Возле могилки рос огромный старый дуб. Точнее не рос, а просто стоял. Дуб тоже давно засох и умер. И теперь, своими корявыми сухими ветками, он дополнял романтическую картину погибших молодых людей. Людей, погребенных совсем рядом, дотянувшихся там, под землей, друг до дуга, соединившихся утешительным объятием и застывших в согревающем интимном поцелуе. Винсент смахнул покатившуюся из уголка глаза слезинку, прислонился к дубу, закурил и почти шепотом начал читать любовную лирику. Все, что приходило ему на ум. А ветки старого дуба хлопали друг о друга тихими аплодисментами. Девушка на фотографии смотрела огромными печальными глазами, и Винсенту казалось, что если бы у нее были руки, она протянула бы их к нему. Он подошел, стал на колени, провел пальцами по фотографии. По телу пробежала холодная дрожь. Он откинул волосы со лба и примкнул губами к мраморному памятнику. Он целовал каждый его сантиметр, дышал на него, грел, пытался отдать все что мог…Потом он грел парня, растирал ледяной мрамор, прислонялся грудью, целовал… И эти двое там, под землей, тоже его целовали, и все они застыли до рассвета в одном интимном согревающем поцелуе…
        Винсент просил приносить ему только книги. От палаты с телевизором он отказался сразу. Лежал в одиночной, сам себе хозяин, только всякие процедуры приходилось выполнять. Воспаление легких это вам не шутки. Лежал уже около месяца, дело шло на поправку. Врачи никак не могли понять, как он умудрился летом довести себя до полного обморожения, заболеть тяжелой стадией воспаления легких, и до мяса отморозить губы и язык. Впечатление было такое, что он целовался с морозильником. Но врачи не стали выведывать всякие подробности, подобных странных мальчиков в наше время хватает.
        За долгое время болезни Винсент соскучился по кладбищу. По маленькой милой девочке, по влюбленной паре, по старому дубу. И был крайне удивлен, когда увидел свежие зеленые веточки, выросшие из сухой коры мумии дуба. Могилка парня и девушки посвежела, и в данный момент наслаждалась пением какой-то маленькой ночной птички, нашедшей себе уютное место в свежих веточках дуба. Винсент поприветствовал их нежным поглаживанием памятников. Мрамор отозвался легким, чуть теплым энергетическим толчком. Они спокойно спят, им тепло…Винсент опустил на могилку две черных розы и побрел дальше. Он знал, что в конце кладбища есть огромная братская могила, которую он всегда обходил стороной, потому что от нее несло таким холодом, что кровь застывала в жилах. Теперь он шел туда. Он знал что может. И что это не больно и совсем не страшно. Огромный черный обелиск уходил в небо. Гладкий мрамор в свете луны блестел под ногами. Сколько их здесь? Винсент даже не хотел знать. Не важно. Это не должно его испугать. Он задрал голову и посмотрел на луну. Мягкие волосы волнами заструились по плечам, подол плаща слегка покачивался, бледное лицо излучало флюиды скорби и печали. Он шагнул к обелиску…
        Утром мой путь лежит через старое кладбище, на котором уже никого не хоронят лет семьдесят. Я хожу своей излюбленной тропинкой, мимо огромного черного обелиска. И этот раз тоже был не исключением. Я шла и улыбалась летнему солнцу. Уже показался обелиск, и человек возле него… даже не возле… он прямо обнимает его. Высокий, худощавый, в черном плаще, черные волосы вьются по плечам. Стоит… наверное плачет, лица не видно. Я замедлила шаг. Присмотрелась повнимательней… не двигается. Мало ли что бывает, может ему плохо. Я подошла и тронула его за плечо. Молодой человек продолжал стоять упершись лбом в обелиск. Я взяла его за подбородок и развернула лицом к себе. На меня уставились огромные зеленые мертвые глаза…Тут же, вышедшее из оцепенения мертвое тело, опустилось на землю как в медленных съемках. У меня закружилась голова, я оперлась рукой на обелиск, чтобы не упасть в обморок, и только по прошествии минуты заметила… мрамор был теплым… почти горячим…